«Реабилитация в том виде, в котором ее сделали, — это отсрочка перед конкурсом»

— В начале июля Госдума стремительно сразу в двух чтениях приняла масштабный законопроект о реформировании банкротства. Ключевая новелла — реабилитационная процедура для компаний, которая заработает летом 2027 года. Какие у Вас впечатления от поправок? Нет ли ощущения, что они запоздали?

— Если честно, нет. Сама по себе мысль о появлении процедуры реабилитации приятно греет душу, но в тех условиях, в которых ее предусмотрели в законе, она, на мой взгляд, работать не будет. Входной порог рассчитан на очень крупных игроков рынка — мажоритариев, заводы, системных кредиторов, — которые и так банкротятся довольно редко. Для условного обычного ООО с долгами по кредитам она в том виде, в котором ее предусмотрели, не заработает совершенно точно.

В реабилитации в первую очередь должен быть заинтересован сам должник. Но, учитывая экономическую ситуацию, что ни напиши в законе, какие поправки ни предложи, процедура не сработает — просто потому, что на нее нет средств, нет инвесторов. Нужны либо сторонние вливания, либо понятный прогноз по финансово-хозяйственной деятельности. Учитывая ставки по кредитам и ситуацию, при которой банки не идут ни на реструктуризации, ни на отсрочки, механизм просто не сработает. По крайней мере, у меня создалось такое впечатление.

— Что насчет кредиторов, которые могли бы быть заинтересованы в реабилитации?

— Кредитор может быть заинтересован в реабилитации, если финансовый эффект от нее выше, чем эффект от быстрой продажи. Он может быть выше, если это действующая организация, у которой есть финансовый поток: например, действующие контракты, которые можно закрыть и что-то получить. Но срок реабилитационной процедуры по новому закону — четыре плюс четыре года, а к торгам по результатам конкурсного производства мы, как правило, переходим года через два с половиной. Эти сроки сильно не соответствуют друг другу.

Поэтому, учитывая текущую экономическую ситуацию, для любого кредитора, в том числе системного, проще получить меньше денег через три года, чем больше — через восемь лет. Да, в плане реабилитации можно предусмотреть поэтапное погашение — по сути, оно может быть приравнено к условиям мирового соглашения с помесячными платежами. Но итоговый экономический эффект в любом случае будет достигнут через те самые «четыре плюс четыре». Это долго. Мне кажется, ни один кредитор сознательно в эту процедуру не пойдет, если, конечно, это не аффилированный кредитор и у него нет личного интереса инвестировать в конкретного должника. А быстрее технически не получится.

— В законе есть и положения о комплексной санации, но порог входа в нее еще выше, чем в процедуру реабилитации. На эту процедуру еще меньше надежд?

— К сожалению, да. Еще одна причина — соглашение о санации не затрагивает налоговую: в комплексном соглашении не затрагиваются ни госконтракты, ни налоги. А основная доля долгов — как раз перед налоговой. Какой смысл реабилитироваться, если недоимка все равно останется? Если над реабилитацией еще можно думать, то санация в том виде, в котором она осталась в законе, будет использоваться крайне редко.

— Почему Вы считаете, что реабилитация в принятом виде не заработает?

— Во-первых, непонятно, как будут работать новые нормы на практике, особенно в части одобрения сделок в реабилитации. По сути, на любую сделку в финансово-хозяйственной деятельности нужно получать одобрение — одно или сразу два. Без одобрения сделка автоматически попадает под риск оспаривания. Как это будет работать на практике? Насколько контрагенты будут готовы перед заключением сделки ждать месяц-два, пока должник одобрит ее? Кто будет работать с участником рынка, который берет двухмесячную паузу на заключение договора, да еще и обязан обнародовать сделку — она подлежит публикации?

Во-вторых, история с договорами: должникам разрешили в течение двух месяцев после введения процедуры отказываться от договоров. Сейчас это выглядит так, что отказаться можно от всего, что кажется кабальным. Но здесь явно нарушаются права контрагентов должника. Наверняка это будет работать как-то не так, но как именно — мы не поймем, пока не увидим разъяснений или пленума на этот счет.

В-третьих, сам план реабилитации, который может «слететь» после 15-дневной просрочки платежа — просто по волеизъявлению любого кредитора, требования которого просрочены. Для обычного хозяйственного оборота 15 дней — это мало. Кроме того, многие игроки рынка сейчас работают на условиях авансирования: большая часть грузоперевозок, поставок, производства продукции и закупки сырья идет под 100-процентный аванс. Одобрит ли антикризисный управляющий или собрание кредиторов сделку, по которой ты деньги отдал, а экономический эффект или сырье получишь через какое-то время? Вряд ли. Или обратная ситуация: многие поставляют продукцию под реализацию — одобрят ли кредиторы и управляющий фактически безвозмездное на какой-то период отчуждение конкурсной массы с отсрочкой платежа? Вряд ли. Реалии того, как в действительности работают компании, которым эта реабилитация нужна, в поправках не учтены. Безусловно, кто-то должен контролировать процедуру, безусловно, сделки нужно одобрять, но не так жестко.

Есть вопросы и к лимиту наращивания текущей задолженности — 20 процентов мало: для того, кто работает под реализацию или под 100-процентное авансирование, текущая кредиторка может быть выше, и для некоторых категорий игроков рынка это нормально — многие получают экономический эффект позже.

Наконец, непонятно, кто будет управлять процедурой реабилитации, как она будет работать, за чей счет и как должник в конце концов будет рассчитываться с текущими контрагентами. Как будто бы даже существующий инструмент мирового соглашения с привлечением инвестора, которое утверждается 50 процентами голосов собрания кредиторов и затем судом, для должника будет работать проще, чем новая процедура.

— Еще одно изменение, которое ждет нас, правда, через три года, — деление СРО и должников на три группы. Как Вы оцениваете эту поправку?

— Маленькие СРО вытеснят с рынка. Об этом очень много говорили руководители СРО и национальное объединение, запрос в Конституционный суд, по-моему, уже направлен. СРО просто станет меньше: они укрупнятся из-за необходимости довнесения средств в компенсационный фонд, а управляющий получит невозможность назначаться на процедуры, по которым не проходит по баллам.

— Серьезно подняли размеры компенсационного фонда. Действующим управляющим тоже придется доплатить?

— Да, придется: размер компенсационного фонда должен быть не менее миллиона рублей на человека. И какой смысл доплачивать, оставаясь в маленьком СРО? Чем меньше СРО, тем больше размер твоей доплаты. Проще выйти из него и уйти в большое — и доплатить до миллиона, а не до трех, например.

— Получается, назначение управляющего будет зависеть от размера СРО, а не от его компетенции?

— Не совсем так. Во-первых, от размера СРО, а во-вторых, появится же регистр арбитражных управляющих, куда будет включаться вся информация: нарушения, процедуры, процент погашения и прочее. И суд будет самостоятельно проверять кандидата на соответствие, исходя из двух критериев: СРО и регистра. Получается, даже находясь в СРО, размер фонда которого достаточен для назначения на процедуру, ты не можешь быть уверен в назначении — желающих в регистре много.

Кардинально это ничего не меняет относительно уже существующего регистра, который ведет ФНС.

— Вернемся к реабилитации. В поправках особое место занимает договор, имеющий ключевое значение для исполнения реабилитационного плана. Должник получает по нему серьезную защиту. Как это скажется на контрагентах?

— Речь не о любом договоре: в первую очередь это договор аренды основных средств — производственного здания, оборудования, того, что непосредственно используется в основном цикле деятельности должника. Все не так фатально, как выглядит на первый взгляд: по договору не должно быть просрочки по арендной плате, а условия должны быть рыночными.

Но все равно это сильный перекос в пользу должника и, на мой взгляд, серьезное нарушение прав арендодателя. Да, он может расторгнуть договор при просрочках или нерыночности условий, но, во-первых, только через суд — это исключительно судебное расторжение. Во-вторых, если договор не бессрочный, его автоматически продлевают на год — срок искусственно «подкручивают». В-третьих, рыночность — это всегда настолько оценочная категория! Понятно, что суд будет ее оценивать, но почему арендодатель должен идти в суд, если раньше мог расторгнуть договор и так? Он тратит время, тратит деньги на юристов — и в итоге может не получить расторжения, если против него есть достаточно красиво составленная позиция.

— Что делать таким контрагентам уже сегодня?

— Естественно, за полтора года никогда не предусмотришь ни возможного банкротства контрагента в 2027 году, ни тем более введения реабилитационной процедуры — кто в нее сразу пойдет, тоже не совсем понятно. Но при наличии у контрагента признаков банкротства я бы рекомендовала расторгать договор уже сейчас — пока поправки не вступили в силу и не начали действовать.

— А что делать компаниям, которые в ближайшие полгода поймут, что у них есть комплексные проблемы и банкротства не избежать, но реабилитация могла бы быть их вариантом?

— Приводиться в порядок. Львиная доля должников — это юридические лица с некорректной отчетностью, непроведенными инвентаризациями, непонятной взысканной и невзысканной дебиторкой и бардаком с кредиторкой. Просто потому, что так на рынке работают все, даже крупные игроки. А требования к утверждению реабилитационного плана довольно жесткие.

Я бы советовала заранее сдавать корректировки по отчетности, если есть проблемы, проводить инвентаризацию. Заранее разбираться с дебиторкой: принимать максимальные меры для ее взыскания, оценивать ликвидность и сокращать косты: перестать снимать дорогие офисы, минимизировать затраты, без которых можно обойтись. И привлекать инвесторов.

Мне кажется, единственный сценарий, при котором реабилитация может сработать у обычного участника рынка, — это инвестирование. И здесь, возможно, есть лазейка: из-за долгосрочности плана инвестирование может быть поэтапным. Можно взять чуть-чуть денег здесь, чуть-чуть привлечь там, договориться о помесячной поддержке, перекредитоваться — не нужно гасить весь пул задолженности или крупную ее часть в моменте. Если ты чистый, сократил косты и нашел инвестора, который не готов дать сразу всю сумму долга, но готов помогать ежемесячно гасить часть задолженности, — в этой обвязке процедура, может быть, и сработает.

В противном случае остается надеяться на положительный эффект от деятельности — на какой-то будущий классный контракт. Но это спорно: будет ли он вообще заключен? Про отчуждение имущества мы даже не говорим: в реабилитации, откровенно говоря, ничего и не продашь — скорее всего, не дадут ни управляющий, ни собрание кредиторов. Так что в первую очередь надо приводиться в порядок. Тем более что обязательно привлекается аудитор, а проверять планы, я думаю, будут жестко — по крайней мере, в первое время.

— Проверять будет прежде всего суд?

— Аудитор плюс суд, но последнее слово за судом. Хотя многое зависит от того, как будет развиваться реабилитация на практике. Есть ощущение, что в первое время процедуры будут вводить массово. Но проблема в том, что реабилитация в том виде, в котором ее сделали, — это просто отсрочка перед конкурсом. Это момент, когда контролирующее лицо еще от четырех до восьми лет живет без субсидиарки и в целом чувствует себя комфортно. Момент, когда еще никто не оспаривает сделки и аффилированным контрагентам ничего не грозит. По сути, легальные восемь лет относительно спокойной жизни.

— Относительно спокойной: для ведения бизнеса процедура очень ограничивает компанию. Да и многие ли должники вообще хотят сохранить бизнес?

— Большинство должников его вести и не хотят. Я работаю в банкротстве десять лет, и за это время у меня было, наверное, пять клиентов, которые говорили: мы не хотим банкротиться, давайте попробуем понять, как выйти из этой ситуации, попробуем санироваться, как-то реструктуризироваться с банками. И мы проводили для них работу по предотвращению банкротства, потому что они хотели сохранить бизнес.

Остальная масса — это 99 процентов клиентов — изначально приходит с запросом: а как бы нам сейчас похоронить компанию с долгами, желательно еще и без субсидиарки? Это запрос со стороны должников. Со стороны кредиторов, особенно системных, он, понятно, другой. Но реабилитация в первую очередь должна быть нужна самому должнику, а таких должников особо и нет.

— Есть мнение, что до банкротства чаще всего доводит взаимное недоверие: должник до последнего не говорит кредитору о финансовых проблемах, а кредитор не может вникать в экономическую деятельность должника. Игра в молчанку — и вот компания банкрот, и, кроме ликвидации, вариантов уже нет.

— Я, наверное, во многом с этим согласна. Но, справедливости ради, если мы говорим о системных кредиторах — крупных банках, налоговой, застройщиках, энергетиках, — у них очень много внутренней бюрократии. И этот аппарат просто не дает должнику, даже если тот очень хочет, получить отсрочку или рассрочку — не говорим уже о прощении процентов или снижении размера задолженности, речь просто об изменении сроков. Реструктуризироваться с крупным банком, если ты не многомиллиардный должник и не залоговый, фактически невозможно. При всем желании менеджера и сотрудника отдела по работе с проблемной задолженностью: тебя могут понимать, видеть, что у тебя еще есть шансы выплатить, но именно внутренний бюрократизм системы не пропускает эти планы реструктуризации. Скорее всего, такая же история будет и с реабилитацией.

Банки, учитывая количество выданных кредитов, тоже можно понять. Но мяч здесь, мне кажется, все-таки на стороне системных кредиторов, а не должников. Если бы условия точечной реструктуризации — не процедуры, а реструктуризации конкретного кредитного договора — были гибче, договориться было бы проще. И, возможно, сам запрос на процедуру реабилитации в том виде, в котором она есть в поправках, был бы меньше: договориться можно было бы «на берегу», не заходя в суд.

— Но закон пытается дать инструменты и переломить эту ликвидационную историю.

— Пытается, но пока плохо. Возможно, все это доработают — пленумами, разъяснениями Верховного суда, или сама судебная практика пойдет в более лояльном ключе. Говорить, что процедура не сработает никогда, наверное, слишком категорично: она не сработает в том виде, в котором есть. Если ее подкрутят, может быть, мы и получим инструмент, который позволит сохранять финансово-хозяйственную деятельность. Пока — не вижу.

— Вы упомянули залоги системных кредиторов. Такое ощущение, что реабилитация ограничивает права залогового кредитора и залог перестает быть безусловной гарантией.

— Здесь снова оценочное суждение суда: требуется этот залог для выполнения реабилитационного плана или нет. Исходя из того, что написано дословно, если в залоге основное средство — какой-нибудь ключевой актив производственного цикла, — то, полагаю, обратить на него взыскание не дадут. Цель — реабилитация, и, предполагаю, сейчас будет массовая тенденция на введение этих процедур, законодатель будет сильно «за». Условно: ты производишь обувь, и у тебя в залоге станок по обработке кожи. Если продать станок, план реабилитации просто не выполнить.

С одной стороны, это логично. Но есть вопросы с точки зрения самого института залога. Зачем он тогда был нужен? Ведь принимая актив в залог, ты в целом не нуждаешься ни в чем, кроме факта просрочки, чтобы обратить на него взыскание. А тут мы искусственно ломаем базовый принцип гражданского права, который был всегда: здесь можно, но в реабилитации — чуть-чуть нельзя, а взамен у кредитора будет право голоса. А если у тебя право голоса на три процента, зачем оно тебе?

— И страдают от этого прежде всего системные кредиторы?

— Права залоговых системников ограничены однозначно и довольно сильно. Как правило, они принимают в залог крупные активы, залоги долей — редкость. Буквально недавно мы пытались провести сделку по реструктуризации и предлагали в залог доли в уставных капиталах работающих, действующих юридических лиц. Но это ИТ-компании: их основной актив — не то, что можно пощупать, он не стоит на земле и не построен из кирпичей. Банки такое просто не берут — непрофильные активы, им это не сильно интересно. Поэтому 90 процентов залогов — это недвижимость и производственные активы. То есть ровно то, что нужно должнику для выполнения реабилитационного плана.

— Есть прогноз, как изменится практика обеспечения? Активно брать в залог заводы и недвижимость банки не перестанут, но, может быть, станут лояльнее, например, к долям?

— Мне кажется, большая часть обеспечения уйдет в другие инструменты. Сейчас банкам интереснее залог просто потому, что его можно пощупать руками. Но если все заработает именно так, то проще брать личное поручительство и следить за платежеспособностью поручителя. Или брать залог не у должника, а у поручителя, который в теории не банкрот и в процедуру не пойдет. Условно: учредитель поручился и предоставил в залог две свои квартиры. Он не юридическое лицо, ни о какой реабилитации речи нет — и взыскание обращается на эти квартиры.

— И все же — реформа была нужна?

— Совершенно точно нужна. Закон о банкротстве не менялся кардинально 17 лет — это, наверное, один из немногих законов в стране, который так долго жил без глобальной реформы. Да, он постоянно меняется точечно: появляются новые статьи и пункты, что-то отменяется. Были и крупные блоки — введение главы о банкротстве физических лиц, переписанная глава о застройщиках. Но реформ такого масштаба еще не было, и они совершенно точно нужны. Проблема в другом: поправки откровенно не доработаны, и они душат основного игрока этого рынка — арбитражного управляющего.

Беседовала Анастасия Григорьева,

главный редактор журнала «Арбитражная практика для юристов»